Представления русских крестьян XX века о близости Господа, Богоматери и святых

МЕЛЕХОВА Галина Николаевна | 01.01.1970 | Автор: - -

Международный симпозиум “Православие и культура этноса”
Направление I. Православие в русской народной культуре
Секция “Массовые проявления православной религиозности”
 
Г.Н. Мелехова, к.и.н.

Представления русских крестьян XX века

о близости Господа, Богоматери и святых

(по полевым материалам Каргополья и района Куликова поля)

 

Статья написана по результатам этнографических обследований Каргопольского района Архангельской области и района Куликова поля (части Богородицкого, Кимовского и Куркинского районов) Тульской области. В общей сложности материалы опираются на духовно-религиозный опыт более 180 человек из около 30 приходов. При обследовании использовалась программа “Православие и русская народная культура”, составленная группой этноконфессиональных исследований Института этнологии и антропологии РАН под руководством д.и.н. М.М.Громыко.

Православная вера русского народа охватывает все сферы его жизни, пронизывает все его мировосприятие и мироощущение – это уже достаточно обосновано в современной этнологии. В данной статье предпринимается попытка рассмотреть некоторые аспекты проблемы восприятия русскими веры – ее личностный, интимный и в то же время всеобъемлющий и практический характер. Ощущение благодатного присутствия Христа в повседневной жизни, по выражению Н.С.Лескова, у себя “за пазушкой”, является яркой чертой религиозности простонародья; живой памятью о Боге пронизывается каждый поступок, каждое дело. Такой реалистический и насущный характер веры русских – не как свода догматов, а как обращенную к каждому жизненную истину – отмечался еще в XIX веке. Исследователь русской религиозности А.А.Царевский писал: “Пусть простой русский человек не выдержит экзамена из катехизиса, не прочитает даже символа веры, во всяком случае, основные истины Православия и существенные руководительные в жизни начала его отлично понятны сердцу русского человека, они в нем живы и действенны, они согреты пламенным чувством его”. То же отмечали и наиболее чуткие русские художники слова. “Понимаем мы Его (Господа – ГМ) или нет, об этом толкуйте, как знаете, - писал Н.С.Лесков, - но а что мы живем с Ним запросто – это-то уже очень кажется неоспоримо”. Эта черта и поныне ярко раскрывается перед каждым, кто дает себе труд сколько-нибудь внимательно вглядеться в духовный мир русского крестьянина. Современные этнологические изыскания свидетельствуют: не рассуждение о богословском смысле праздника, а сердечная молитва, обращенная к святому, вспоминаемому в этот день; не разговор о Боге, а любовь к Богу, претворенная в милосердие и сострадательность; вообще не отвлеченный разум, а ум, находящийся в союзе с сердцем и чувством, характерны для крестьянской религиозности.

Память о том, что все сотворено Богом и несет печать Божьего благословения, лежит в основе многих качеств русского человека. Явственно присутствует осознание Бога как высшего, что есть в жизни. “Эх, Нинка, ты не только молиться, ты даже не представляешь, что такое Бог! <...> Ой, шалаш некрытый ты, я слова не найду”, - укоряет жительница района Куликова поля свою молодую родственницу по поводу ее небрежного обращения с иконой; в этих словах человек, у которого отсутствует почитание Бога, приравнивается к лишенной завершения и, в общем-то, никчемной постройке. Другая собеседница, имеющая три нательных крестика, два из которых она нашла, на мое замечание, что при этом она как бы берет на себя чужой крест, отвечает: “Иисуса Христа надо поднимать, нельзя не поднимать”.

Упование на Божью волю, отсутствие ропота и зависти – ведь Господь любит каждого и все устраивает для его пользы и спасения – сквозит в таких слышанных и на Севере, и на Куликовом поле поговорках: “Без Бога – не до порога, а с Богом – хоть за море”, “Кому как Господь дает жить”, “Бог кому дает счастье, а кому только посулит”, “Не всем быть одинаково <хорошо>, кому-то надо и так”. Одна из северянок завершает рассказ о своей беде: “Бог видит, все знает наше горе. Кажды наши ступки носит”.

Понимание своей малой родины как благословенного места является основой глубокой любви к ней. Родину не выбирают, и только крайние обстоятельства вынуждают жителей покидать родную землю. И на Севере, и на Куликовом поле приговаривают: “Где родился, там и (при)годился”. На этом основана неистребимая тяга крестьян к родному краю. За годы разорения русских селений не счесть примеров глубокой преданности простых людей своим деревням: не хотят переселяться (“тяжело со своего места уезжать”, - замечают), зимуют несмотря на тяжелые условия, стремятся вернуться хоть на лето, месяц, неделю – “посидеть у родителей на лавочке” (на кладбище). “Неохота никуда уезжать, охота на свое кладбище” многим старикам. “Приду к Дону, поплачу на свою родную сторону – может, кто идет из Куликовки”, - тоскует о родительском доме одна из старушек. А другая с того же Куликова поля заметила: “Никуды я свою родную землю не променяла, ни на какие сладкие пряники”.

При этом все ощущают и ценят красоту родных мест. Вот рассказ о смысле названия куликовской деревни Малиновка: “Вот дом построили, отец спрашивает: “Как же нам назвать эту деревню?” Году в 29-28. “Вишь, какая жисть-то, - девки говорят, - речка, луга, лес недалече… Красота! Не жизнь, а малина””. В другой деревне, расположенной на берегу Дона, помнят, что на это место переселились при крепостном праве: “<Раньше> жили в поле <…>, сюда ходили на барщину. Стали просить барина: “Разреши нам сюда поселиться. Что ж мы в поле: звону Божьего не слышим, детей, <когда> ходим на барщину, морозим””. Та же необходимость освящения жизни храмом (и “Божьим звоном”) – в северном рассказе: в деревне решили построить храм, и уже поставили на выбранном месте крест, но пришли соседи и сказали: “Мужики, не дело, нам далеко будет в церковь ходить. Давайте решать вместе”. Церковь была построена на горе между деревнями и стала “отрадно виднеться” всем окрестным селениям. Осознание нераздельности красоты и святости нередко и в наше время: “Красивая деревня – храм, сад. Выдающаяся деревня. Какая девка попадет замуж в Себино, считалась счастливой. <…> Все крестьянские дома – лицом к храму, внутрё площади”. Как говорят на Севере, “кто где родился, тому там и Иерусалим”, т.е. святыня.

Ощущение Божьего присутствия в мире выражалось и в любви к природе и животным. “А хочется еще пожить, - говорит одинокая, совсем дряхлая старушка, - только бы летушко красное прожить”. Не одна из старушек рассказывала, что так любила коров, что скучает без них (“и щас по ним плачу”), они снятся ночами до сих пор; еще одна держит кур “из-за петуха: он поет, мне ночью веселее”.

Ярко выявляется осознание нужности и важности крестьянского труда на земле. Долг перед землей заповедан крестьянину Господом, нарушение его связано с нарушением веры. Все нынешние старики через всю свою тяжелую жизнь пронесли этот долг, поэтому наше время, когда землю “запустошили”, вызывает у них особенную боль. “Да что ж это на нашем веку содеялось?” - звучит трагический рефрен в их сетованиях. Но Божий суд неотвратим. “Плохо живем, - замечает северянка. – Поля запустошили. Людей оморачивают. Что ж, пусть они пока богатеют <…> Глупых проводят (обманывают – ГМ), а Бог-то видит”.

Еще одна черта – отсутствие страха смерти. Несмотря на тяжелый труд и голодные годы, многие не только доживают до глубокой старости, но и долго сохраняют работоспособность: сами себя обслуживают, возятся на огороде, ходят недалеко за грибами и ягодами. Вера в бессмертие души, преклонные лета и чистая совесть позволяют воспринимать смерть как отдохновение от долгого пути. Одинокие старушки иногда призывают смерть: “Годочки-то – за 80. А ведь надо и лохмоточки-то постирать. Зиму-то, зиму – каково! <…> Ложусь вечером: “Господи, хоть <бы> Господь меня ночью прибрал”. Утром – нет, проспала <ночь>. А в Москву боюсь”. Но, как правило, старики энергичны, полны оптимизма и спокойно ждут, когда лягут рядом с родителями на кладбище.

Близок и понятен сердцу русского человека христианский завет о любви: поныне ярко проявляются милосердие, взаимопомощь, гостеприимство, нищелюбие, ибо в каждом прозревается образ Божий. Даже отступавшим во время Великой Отечественной войны фашистам предлагали выпить молока, хотя незадолго до этого они сожгли сельские дома и погубили овец. Традиционным для русских является нищелюбие и странноприимство. “Нищие – много было, - рассказывают в районе Куликова поля. – Тогда подавали – хлеб-то был <свой>. <…> кто яичко, кто кусочек ветчинки, кто чего”. В с.Куликовка в одной из семей, не прерывавшей и в советское время с традициями православной жизни, убогие и нищие имели постоянный приют, даже если приходили поздно ночью. На Севере просящих стремились угостить и бедные, иной раз отдавая последний кусок. И сегодня многие считают обязательным угостить путника, сохраняется обычай многократного потчевания. “Давай, давай, мне надо чин провести”, - настаивает северная старушка в ответ на мой отказ выпить чаю. “Это мне честь, что ты мною не побрезговала, а поела у меня”, “Я рада хоть тебе что-нибудь <из еды> дам”, - говорили мне, угощая, на Куликовом поле.

Характерные для русских представления о близости Господа, Богоматери и святых каждой человеческой душе, связанные с искренней любовью к Богу и сердечной верой, отразились во всех проявлениях православной жизни: любви к храмам, часовням и крестам; почитании монастырей; осознании святости богослужения и церковных таинств и обрядов; бережном и почтительном обращении с иконами; домашней и церковной молитве; восприятии постов; ощущении необходимости крещения; почитании святых и местных подвижников. Особенно ярко личностный характер взаимоотношений с Богом отразился в широко распространенных на Руси общественных и индивидуальных обетах, паломничестве крестьян в ближние и дальние монастыри и пустыни, крестных ходах и молебнах, устраиваемых в православные праздники и нередко в особых случаях по инициативе прихожан.

Традиция обетов уже начала описываться в этнографической литературе. Обет – это обещание Богу при испрошении помощи в житейских делах, здоровья при болезни, благополучия при неурядицах и нестроениях. Как правило, обет давался человеком или целым обществом в критических ситуациях – при болезни людей (особенно детей), домашнего скота, неурожае, неурядицах в семье, опасности жизни или здоровью человека, иногда – в благодарность за исцеление или спасение. Общественный обет – способ преодоления таких бедствий, как мор, эпидемия, эпизоотия, засуха, неурожай; он связан со строительством храма, празднованием дня памяти определенного святого или события Священной истории. Традиция обетного праздника, сопровождавшегося молебном за здоровье скота, зафиксирована в северной деревне Херново: это, как здесь говорят, “Мольбы” или “Мольба”, происходившая, по разным свидетельствам, или в первое воскресенье после Успения (28 августа), или 31 августа, в день свв.Флора и Лавра и установленная при бывшем когда-то падеже скота. После двухдневных молитв, молебнов (в ближайшей церкви и в деревенской часовне), охранительных крестных ходов устраивали “общий котел” из пожертвованных животных – общую трапезу, известную в литературе под названием “братчина”. Такие обетные праздники бытовали вплоть до фактического прекращения в деревне общественной жизни вследствие разъезда большей части жителей.

Формы индивидуальных обетов весьма многообразны: ношение иконы в крестных ходах, внесение в дом иконы из храма и служение молебна, пожертвования в храм или монастырь денег, животных, продуктов, постановка свечи перед иконой, особые приношения к иконе, кресту или святому колодцу, работа в монастыре или в местном храме, паломничество в ближний или дальний монастырь, чтение Псалтири по покойнику. Многие по разным случаям жизни “обещались” сходить в определенный храм, монастырь или пустынь, отстоять обедню на коленках, к празднику помыть или почистить иконы в храме или часовне. До революции давали особые обеты: “Моя мама обещалась <вот> почему: мама родила нас, трех девок, а тогда на девок не давали земли. Она решила: буду каждый год брать Николая Угодника. И пошли ребята. Пять мальчиков родила – все на войне остались. На день Николая Угодника брала из церкви – молебен послужат, и обратно в церковь. Двое несут на полотенцах – большая икона” (район Куликова поля).

В Каргополье обет называют “завет”, “завечать”. Здесь нередко по завету ходили в бывший Макарьевский Хергозерский монастырь, расформированный еще в конце XVIII века в приход. Известия о заветах прп.Макарию Унженскому и Желтоводскому по поводу болезни, особенно скота, с обещанием сходить на Макарье, весьма многочисленны. К Макарьеву дню (7 августа) сюда сходились целыми деревнями из округи радиусом в 30-50 километров. Многие шли крестным ходом; недалеко от церкви, у часовни, соединялись 7 крестных ходов; им навстречу с иконами и под звон колоколов выходило макарьевское священство. В качестве даров и для продажи несли пироги, масло, шерсть, жертвовали живую скотину. Все “заветники” должны были трижды обойти вокруг озера (наиболее благочестивые - на коленях) и окунуться в озеро, в особую купальню – “Иордан” (“Ердан”). Заветы и паломничество на Макарье продолжались несмотря на закрытие храмов, множество народу бывало здесь и после войны; в это время вел службу и читал молитвы кто-нибудь из жителей. По заветам ходили и в другие монастыри Каргополья; заветы исполняли в часовенные и в храмовые праздники, когда церковная служба включала молебен с водосвятием в ближайшем озере – такие дни и считались “заветными”. А один из каргопольцев в 20-30-е годы “по завету” стал священнослужителем: сначала дьяконом, а позже и священником.

В районе Куликова поля названия “заветы” не знают, здесь говорят – “обрёк”, “обрекаться”: “Когда в поле что делаешь, лошадь не ведет, и вот обрекаешься: “Помоги мне, Господи, а я буду помнить о тебе”. Или так: “Господи, вот выполню я, помоги мне в моих делах, в моих путях””. Здесь ходили к колодцам, которые называют Прощеными. Зафиксировано, по крайней мере, 3 святых “Прощеных” колодца, у которых, по преданиям, останавливался св.кн. Дмитрий Донской. В связи с двумя из них записаны предания о явленных иконах. Колодезная вода считается священной, особенно принято набирать ее в православные праздники. Над святым колодцем вблизи с.Грибоедовское (по-местному, “на турбазе”) восстановлена и освящена часовня.

Нередко обет состоял из пожертвования к иконе в виде полотенца или платка, на Севере приносили и особую пелену – домотканый (“портяной”) кусок ткани, на котором пришивали крест из полосок ткани. Молясь перед иконой о выздоровлении своем, своих близких, домашних животных, верующие часто вешали в часовню, на крест или к колодцу “покров” с больной части тела – чулок, варежку, платок, отрез, распашонку новорожденного. Такие приношения (в Каргополье они называются заветами) – юбки, фартуки, отрезы, платки – весьма многочисленны в северных часовнях, где для них устроены особые перекладины, и на крестах. В районе Куликова поля вешают “лоскутки” – полоски ткани, ленточки – на деревья вблизи колодца.Для воцерковленных людей городских традиций это является, так сказать, искусительным, кажется языческим. Но вспомним происхождение иконы Богоматери Троеручицы: св. Иоанн Дамаскин в благодарность за исцеление руки привесил к иконе серебряную руку. Привесы, в том числе так называемые вотивные подвески (в виде металлических изображений руки, ноги, зуба – того, об исцелении чего молятся; названы так по католическим вотивам, возлагаемым на алтарь), были широко распространены на Русском Севере. До сих пор они встречаются во всем православном мире – в Греции, на Афоне (у иконы целителя Пантелеимона). В отношении к ним путеводительными могут быть слова выросшего среди народа митрополита Вениамина (Федченкова), который по сходному поводу (он заметил ямки на могилах оптинских старцев, из которых их почитатели брали песок – это происходило еще до их прославления) писал: “Русский народ, при всей своей простоте, совершенно правильно и мудро понимал святые вещи. И чудеса могли твориться от этого”. Тканые привесы, являющиеся продолжением древней традиции, – проявление искренней веры народа в заступничество святых.

Традиция обетов, никогда не прерывавшаяся, повсеместна и ныне: многие и сегодня, выполняя обещания, ходят в часовни и к колодцам и кладут заветы и обреки.

В районе Куликова поля немалое число пожилых благочестивых женщин читают Псалтирь по усопшим, их называют “читалками”. Это особенно важно в связи с нехваткой в провинции священников. Традиция чтения идет “со старины” и связана с заботой о покойном: “Кто умрет, тебе не хочется, чтоб его закопали и все, хочется, чтоб почитали”. Все, с кем удалось поговорить, читают по благословению, иногда по обету; читают “не для платы, а для спасения своей души и для Бога”. Деньги берут, кто сколько даст, у иных читают даром. Одна из читалок отмечала, что она стала реже читать, потому что деньги брать нельзя вообще, т.к. чтение Псалтири – та же служба; люди этого не принимают, т.к. видят, что дело это – непростое, и, что вполне естественно, хотят отплатить. Другая читалка замечает, что отказываться нельзя, “потому что это – для души <умершего>, и мне хорошо”. Стремятся читать стоя; если кому-то это уже по годам не по силам, то обязательно встают во время чтения молитв. “Если молитву не читала, то ты и не читала Псалтирь”, - вот как важна молитва. Читают не обязательно всю Псалтирь, а 10 – 12 кафизм, но иногда и все 20. Принято читать с 8-9 часов вечера и до 11 – часу ночи. В это время родственники собирают ужин, поминки. Потом “промежуточек сделаешь, утречком еще”. После “Славы” поминают тех, о ком положат записки. На сорок дней чтение Псалтири продолжается с прерванного места.

Одна из читалок (1918 г.р.) читает уж лет 30: ее учила старушка, которой это было “дано от Бога”. Этой читалке “Николай Угодник снился, говорит: “Я тебе помогаю, ты со святого места не уходи”. Я говорю: “Я уже старенькая”. Он говорит: “Мало что!”” Эта читалка очень требовательно относится к своему делу, следит за правильностью чтения, что делают, по ее словам, не все. А вот как начала читать другая женщина (1913 г.р.): “Выучилась сама не знаю как. Ходила, пела в храме. Умер в Журишках мужчина, а она мне – сваха. Она приходит <просить>, а я же – не читаю. Которы были читалки, я к ним прислушивалась, правило читала. Потом она машину за мной присылает. Я отказалась. Машина уехала, а я себе места не найду: что я, дура, не поехала. Вышла и пошла пешком. Начала по нем читать. Только сели за стол поминать, старуха умерла. Так и пошло. <…> Иной раз <говорю>: брошу все. <…> Откажусь и плачу. Ну, что, человек там лежит…”

По обету до революции и в 1920-е годы немало бабушек и матерей информаторов совершали паломничества в дальние монастыри, как правило, в связи с какими-то неординарными событиями жизни. В районе Куликова поля паломничали в Троице-Сергиеву Лавру, в Москву, в Киев; на Севере – на Соловки. Шли обязательно пешком, некоторые – босиком. С собой брали немного еды, чаем угощали в любом доме; принять паломника считалось благим делом, для Бога. Как правило, ходили группой в несколько человек. “Бабка ходила в Киев пешком, - рассказывают в одной из куликовских деревень. – Наверное, в девках. В Киев сходить – трое лаптей и мешок сухарей <надо>. Ходили вчетвером”. А некоторые (и на Севере, и в районе Куликова поля это – родители или дедушки, бабушки наших современников) ходили в Иерусалим, ко Гробу Господню. “Мамка рассказывала: была девчонкой, ходила в Иерусалим, в Израиль, - рассказывают в районе Куликова поля. - Кто идет, <тем> подают милостыньку. Переезжали на баржах море. У меня до сих пор не укладывается: как неграмотная крестьянка достигла <Иерусалима>. Пешками шла”. В семье долго хранилась принесенная из паломничества рыбка – древний символ Христа.

То же ощущение присутствия Бога и угодников проявилось в народном восприятии крестных ходов, особенно устраиваемых по инициативе прихожан. Яркие воспоминания записаны в районе Куликова поля. Здесь крестными ходами носили особо почитаемые иконы. Считалось, что благодать иконы переходит на несущего ее, поэтому те, кто не имел возможности нести длительное время, просили: “Ой, дайте мне хоть немножко понести”. Все - и взрослые, и дети, - стремились пройти под иконой, а кто-то - и не по одному разу. Когда несли почитаемую икону, все встречные падали на колени, и икону проносили над ними. Многие помнят о чудотворном резном образе свт.Николая, который “выписывали” в селения из Епифани весной - в начале лета. Его выходили встречать и провожать всей деревней за 5-10 километров. Со службами образ несли по деревне, заносили во дворы, проносили над склонявшимися в земном поклоне крестьянами и даже приставляли к каждому из них, им лечили душевнобольных. Так Николай “Чудотворчик” ежегодно “обходил” все деревни еще в 20-е годы.

Общеприняты были молебны по разным житейским поводам: болезням людей и скота, отъезда из дома, возвращения, неурожая. Вот один из рассказов: “Вот у нас было раз. Такой дождь был большой, и градом побило весь хлеб, а уж хлеб связали в снопы. И стали молебен служить, чтобы Господь простил – знать, мы сильно нагрешили. Давно это было. “Авось, Бог даст нам хлеба”, - начальники говорят”. Очень распространены молебны о дожде в засуху. И на Севере, и в районе Куликова поля крестные ходы с молебнами в связи с бездождием устраивались и после войны: даже без священника женщины ходили со своими домашними иконами, молились, читали молитвы; нередко после этого шел дождь. Силу веры в помощь молебнов даже у людей, занимавших ответственные посты в советское время, раскрывает послевоенный эпизод, записанный в районе Куликова поля. Не было дождя; богомольную старуху Лукерью просили сходить в церковь и отслужить молебен о дожде. Прошли по деревне, собрали яйца, и Лукерья пошла в церковь. Дождь пошел. Да так пошел, что никак не прекращается. А пора – сенокосная. Председатель вызвал Лукерью и пригрозил: “Вот попреет сено, будем тебя судить. Иди забирай яйца назад”.

Просто и доверчиво воспринимались крестьянами чудеса – как естественное проявление Божественной силы и благодати. Об этом свидетельствуют записанные рассказы о явлении крестьянам Господа, Богоматери, свт.Николая, ангела-хранителя. Вот лишь один из них: “Входит в избу старичок, обутый он, так одет легко, в ботиночках, и подтопывает ножками, подтопывает ножками. Она (мать рассказчицы – ГМ) и говорит: “На улице холодно, мороз какой, а ты, видишь, как одет-то легко, у тебя ведь, по-видимому, ноги озябли”. А он: “Да ничего, ничего, вы мне подайте милостинку”. Она ему подала милостинку. <…> А он и говорит: “Ты по праздникам-то не работай”. <…> Он встал и пошел. Она и говорит: “Чей же такой, откуда он шел-то – то ли с Хворостянки, то ли с Березовки. <…> Куда же он щас пойдет?” Вышла. И суда посмотрела, и суда посмотрела, и нигде его нет. Говорит, пойду спрашивать, к кому он еще-то зашел, кроме меня-то. Вот к ней заходит – у ней не был, по другую сторону к соседям заходит – не был, и нигде он не был, вы понимаете нигде он больше не был, и никто его больше не видел. Нигде. <…> Она вот так подумала, говорит: “Неужели это Николай Угодник? Такой седенький, худенькой...”

Таким же образом восприняты и передаются крестьянами эпизоды, связанные с обращением по разным поводам (особенно часто в войну) к бывшей себинской жительницей (район Куликова поля) ныне прославленной блж.Матроне и ее прозорливостью. Как показывают материалы автора, в том же ключе следует пересмотреть и отношение к народным лекарям, “бабкам”: многие лечили с помощью молитв, икон, крестов, их называют “Богу достойными”, “божественными” людьми. Вот как рассказывают о бабке Кате, жившей за Куркиным: “У ней изба – маленькая отоплюшечка такая, и иконы с конца и до конца висят, и везде лампадочки горят. И у ней хрестов – вот в пригоршню возьмешь. Она мне стала говорить: садись на коленки, Богу молись. Я на коленки села, она стала читать. И она меня этими хрестами приколола, молитовки дала какие. Я с этих пор – она меня просто <вылечила>, читала за мной, она молитвы знала – ну, она, Богу достойны есть люди; я считаю, это Богу достойные люди. Бог дает таких”.

На наш взгляд, зафиксированное в районе Куликова поля лечение “червачками” – растертыми в ладонях найденными в ночь на “Ивана Купалу” светлячками, после чего руки приобретали целебные свойства – из того же ряда проявления благодатных сил природы и человека: крестьяне осознают и подчеркивают связь такого лечения с молитвой и молитвенным образом жизни лечащего. Старейшая жительница Куликова поля (1906 г.р.) на такое лечение получала благословение от блж.Матроны: “У Матреши была на Сходне, я с золовкой к ней ездила. Я говорю: “Я вот все, маменька, я все глажу”. Она говорит: “Ну, гладь, лучше будет только от тебя, больше ни от кого”. Да, червачками она меня благословила. Да. “Ты долго ходить не будешь. Ты только зайдешь в лес, только перейдешь через канаву, и найдешь червачков, и гладь”. <…> Лучше, лучше, многим глажу, всем лучше, да. Спину глажу, голову глажу, руки глажу, и ноги глажу, все. Молюсь все. <...> Я ездила на могилку к Матрешеньке. Молюсь Богу, прошу. Старушка какая-то и говорит: “Бабуль, она родная, наверное, тебе - она ни с кем так долго не разговаривает””. Эта женщина сохраняла веру у себя и в своей семье всю жизнь. Она так попрощалась со мной: “Ну, поди с Богом. Дай я тебя благословлю. Благослови тебя, Господи, во всех путях”. Развернув меня к себе спиной, она трижды перекрестила меня, дотронувшись до затылка, спины и плеч и легонько подтолкнула.

Свойственно крестьянам и огромное чувство ответственности перед Богом. Нужно “не верить, а веровать – это совсем другое”, - убеждали меня в районе Куликова поля. Некоторые не давали обетов – “не обрекались” – из-за боязни не исполнить обещание в силу тяжелой жизни или собственной немощи. “Если обрёк, то нужно исполнять”, “Если не исполнять, то будет плохо”, “Если не делать, то нечего обрекаться”, - говорят многие. “Не обрекалась никогда, - замечает одна из женщин. – Жила плохо, думаю: обрекусь, а не выполню”. Примечательны слова старушки-читалки: “Как я буду обрекаться, когда с нами Господь. Ты болеешь – положишь к матери Божьей полотенце, свечку поставишь. Панихиду закажи”. И хотя упомянутое полотенце это и есть обрёк, в высказывании важно упование на Божью волю.

То же проявилось в сильном ощущении своей греховности и осознании справедливости Божьего наказания. “Как бы сделать, чтоб к Богу дошла наша молитва? Не дойдет, мы ее не достойны”, - размышляет одна из собеседниц. И другая делится: “Я тужу: мне б надо ходить и ходить в церковь, а я все работала, пенсию зарабатывала. А что толку? Сейчас тяжело. (Рассказчица болеет – ГМ.) И тогда трудно. Давно говорится пословица: тяжело Богу молиться да отца с матерью кормить”. Еще одна горюет: “Несу воду (освященную из храма – ГМ), она покрывается паутиной. Аборты делала. А молитвы не брала. <Пошла в храм на исповедь.> Поп о.Борис кладет на голову книжку и говорит: “Мать-душегубка, прости ее, Господь, жизнь заставляла”. <…> Грешница я, прошу день и ночь: прости грехи. Греха не проспать”. И не старая еще женщина отмечает: “Един Бог без греха. Нет безгрешного. Как ступил, так согрешил”; она ездит в церковь и, не успевая к исповеди, которая в этом храме идет до службы, просила священника исповедовать и причастить ее отдельно.

Глубину понимания веры хорошо выразил старик (1913 г.р.) с Куликова поля: “Верю в Бога, не верю – не могу сказать. Это – секрет человека, душа моя. Кто говорит “верю”, не верю. Вон в Епифани собор отремонтировать испугались. Тогда и нечего говорить. Как я могу сказать, что я верю? Говорят, а не выполняют Боговый закон. <Надо> в душе держать. Языком трепать – вруны!” Так понимает простой русский крестьянин свою ответственность за веру. В соответствии с Евангелием, он считает, “по плодам их узнаете их” (Мф, 7, 16).

Очевидно, что сколько-нибудь глубокое представление о народной православной религиозности свидетельствует о полной несостоятельности характеристики веры русских как обрядоверия, бытового православия, господства языческих суеверий и заговоров, проявления мифологизации или фольклоризации сознания. Народ, в течение десятков лет лишенный полноценной церковной жизни (в иных местах полностью), сохранил не только веру в своей душе, но и ее глубоко содержательный, высоко духовный, взыскующий человеческих усилий и даже подвига – т. е. именно православный – характер.


 


Полевые материалы автора, собранные в Каргопольском районе Архангельской области, 1989-2000. (ПМА). Тетради 1-14; Полевые материалы автора, собранные в районе Куликова поля Тульской области, 1998-2000. (ПМА II). Тетради 1-4; Расшифровки магнитофонных записей этнографической экспедиции музея-заповедника “Куликово поле”, 1998-1999 (РМЗ II). Тетради 1-2. Архив автора.

Программа сбора полевого этнографического материала по теме “Православие и русская народная культура”. // ЭО. М, 1993 № 6 сс.69-84.

М.М.Громыко. Мир русской деревни. М, 1991; она же. О воззрениях русского народа. М, 2000; С.В.Кузнецов. Традиции русского земледелия: практика и религиозно-нравственные воззрения. М, 1995; К.В.Цеханская. Икона в жизни русского народа. М, 1997; Т.А.Воронина. Русский православный пост. М, 1999 и др.

А.А.Царевский. Значение православия в жизни и исторической судьбе России. Б/м, 1991, c.66.

Н.С.Лесков. На краю света. Миссионерская повесть. // Запечатленный ангел. М-Спб, 1997, с.182.

РМЗ II. Т.2 с.52; ПМА II. Т.4 с.102.

ПМА. Т.11 с.6; Т.14 с.43; ПМА II. Т.4 с.68.

ПМА. Т.11 с.15; Т.14 с.57; ПМА II. Т.2 с.127; Т.3 с.22; Т.4 с.99; Г.Н.Мелехова, В.В. Носов. Традиционный уклад Лекшмозерья. (Библиотека российского этнографа) Ч.2. М., 1994, сс.178-180.

Приходская церковь свт.Николая расположена на другом берегу Дона.

ПМА. Т.14 с.37; ПМА II. Т.2 с.133; Т.3 сс.31, 83; Г.Н. Мелехова. Как строили храмы в XIX веке. (По материалам Каргополья) // Православие и русская народная культура (ПРНК). Кн.6. М, 1996 сс.109-128;. Г.Н.Мелехова, В.В. Носов. Традиционный уклад.., с.271.

ПМА. Т.13 с.17; ПМА II. Т.3 с.75; Т.4 с.101.

ПМА. Т.14 с.43; Традиционный уклад Лекшмозерья. Ч.1. (Библиотека российского этнографа. Русские.) Автор-составитель Г.Н. Мелехова. М, 1993, с.80-81; Г.Н.Мелехова, В.В. Носов. Традиционный уклад.., с.174.

ПМА II. Т.3 с.23.

ПМА. Т.14 с.39; ПМА II. Т.1 с.76; Т.2 с.125; Т.3 с.24; Т.4 сс.85, 98; Г.Н.Мелехова, В.В. Носов. Традиционный уклад.., сс.176-178.

И.А.Кремлева. Обеты в народной жизни. // Живая старина. 1994 № 3, сс.15-17; она же. Обет в религиозной жизни русского народа. // ПРНК. Кн.2. М, 1993 сс.127-157.

Г.Н.Мелехова, В.В. Носов. Традиционный уклад.., с.155.

ПМА II. Т.2 с.123.

Г.Н.Мелехова, В.В. Носов. Традиционный уклад.., сс.153, 158; Г.Н.Мелехова. Православные традиции русской деревни в XX веке (по полевым материалам Каргополья и района Куликова поля). // Исторический вестник. 2000, №5 сс.135-136.

ПМА II. Т.3 с.44; Г.Н.Мелехова. Православные традиции.., сс.123, 138.

См. Благодеяния Богоматери роду христианскому через ее святые иконы. М, 1997. (Репринтное воспроизведение издания Спб., 1905.) С.4; И.Л. Федоринова. Бытование вотивных подвесок в Каргoпольском уезде.// Каргополь. Историческое и культурное наследие. Сборник трудов. Каргополь, 1996, сс.233-240; К.В.Цеханская. Икона в жизни.., сс.67-74; И.А.Кремлева. Обет в религиозной жизни.., с.142.

Митрополит Вениамин (Федченков). Божьи люди. М, 1998, с.112.

ПМА II. Т.3 сс.91-92; Т.4 сс.54, 104-105, 152.

ПМА II. Т.3 с.59; Т.4 с.53; Г.Н.Мелехова. Православные традиции.., сс.138-139.

Г.Н.Мелехова. Православные традиции.., сс.139-140.

ПМА II. Т.2 с.124.
ПМА II. Т.4 с.99.
РМЗ II. Т.2 с.134.

Г.Н.Мелехова. Православные традиции.., сс.140-141.

РМЗ II. Т.2 с.148.
ПМА II. Т.1 с.79; РМЗ II. Т.2 с.85.
ПМА II. Т.4 с.105.

ПМА II. Т.2 сс.123-124, 137; Т.3 с.95; Т.4 сс.68, 85.

ПМА II. Т.3 с.47.